MY PLANET MY PLANET

интересный сайт для всей семьи


Петух 2017


 
Обои для рабочего стола

Поцелуй

сицилийская легенда


Герцог Руджиеро устал на охоте. День выдался счастливый. Не успевал герцог убить одну серну, как прямо из-под ног лошади вылетала другая. Герцог нёсся за ней, и едва успевал спустить меткую стрелу с тетивы, как из кустов вылетала новая серна.

Серны, как молнии, мчались там, здесь, тут.

Солнце светило то впереди Руджиеро, то позади, то с правого бока, то слева.

В конце концов Руджиеро заблудился, — и когда оглянулся, солнце уже тонуло в море. Словно насмерть раненый, день умирал, и его густой кровью был залит закат.

Руджиеро остановился под большим, развесистым деревом, расседлал и стреножил коня, дал обет завтра утром помолиться мадонне вдвое дольше, положил под голову седло и, усталый, лег под деревом.

В это время свежий ветерок, который всегда бежит по земле от заката, зашелестел в листьях дерева, — и дерево сказало Руджиеро:

— Спокойной ночи, милый рыцарь!

— С нами святая Розалия, святая Агата, святая Катерина! — вскочил Руджиеро. — Кто тут говорит?

Он обошёл дерево кругом — никого, положил под голову седло и лег.

А дерево сказало:

— Пусть хорошие сны тебе предвещают счастье наяву!

Руджиеро вскочил.

— Кто тут говорит?

Но дерево стояло перед ним молчаливое, только шелестя листами.

Руджиеро вынул кинжал и ударил в дерево.

Словно масло, кинжал разрезал кору. Дерево молчало. Но вот кинжал, видно, тронул древесину.

Стон вырвался у дерева, так что Руджиеро отдёрнул руку: на конце кинжала теплилась капля крови.

— Будь проклята вся нечистая сила! — крикнул Руджиеро и обнажил свой святой меч.

Этот меч достался Руджиеро от отца.

Задумав идти на освобождение гроба господня, отец Руджиеро призвал капеллана, при нём обнажил свой меч и дал страшную клятву не класть меч в ножны, пока святой гроб не будет освобождён.

Когда Иерусалим был освобождён из рук неверных, отец Руджиеро, стоя на коленях в белой рубашке перед гробом господним, вложил меч в ножны и сказал:

— Я выполнил, господи, клятву. Теперь даю другую. Отныне этот меч будет вынут из ножен только во славу господню!

На смертном одре, передавая Руджиеро свой меч в ножнах, отец сказал:

— Дай клятву, что ты обнажишь этот святой меч только во славу господню.

И Руджиеро сказал:

— Аминь.

Руджиеро обнажил теперь меч и воскликнул:

— Во славу господню!

И изо всей силы ударил мечом по дереву.

Страшным криком закричало дерево.

Руджиеро рубил.

Словно клочья тёплого, ещё трепещущего мяса, летели щепки. Кровь лилась из дерева и брызгами летела кругом.

Дерево кричало, стонало.

И чем больше оно вопило, чем сильнее лилась кровь, тем больше распалялся Руджиеро и рубил, рубил святым мечом.

Наконец дерево раскололось, и из него вышла в богатом, но странном уборе девушка такой красоты, что Руджиеро отступил, и святой меч бессильно опустился у него в руке.

— Не бойся меня! — сказала девушка, улыбаясь, как ангел. — Я такой же человек, как и ты!

— Я никого и ничего не боюсь! — пробормотал смущенный Руджиеро.

Девушка, любуясь, смотрела на него, на зелень, на траву, на деревья, на небо.

— Триста лет я не видела всего этого! — воскликнула она, всплеснув руками.

— Триста?! — с изумлением воскликнул Руджиеро. — Да на вид тебе не больше пятнадцати!

Девушка кивнула головой:

— Именно в этом возрасте меня и заточил демон в дерево за то, что я не хотела, забывши бога, отдаться ему. Он похитил меня накануне свадьбы.

— У тебя был жених?

Руджиеро показалось это неприятным.

Девушка улыбнулась презрительной улыбкой:

— Он знал, что я заключена в дереве. Он слышал стоны. Но боялся даже подойти. Он умер, женившись на другой. Нет, я не люблю моего жениха.

— Кто же ты, и как тебя зовут? — спросил Руджиеро.

— Меня зовут принцессой Розамундой, и моему отцу принадлежал тот замок, в котором живёшь теперь ты, Руджиеро. И земли, которыми владеешь ты, должны были идти в приданое за мной. Тому минуло триста лет! — с грустью закончила она.

Руджиеро стоял смущённый.

— И такая неправда была на земле триста лет!

— Под этим деревом часто люди ложились отдыхать, но, лишь услыхав, что дерево говорит, кидались прочь, куда глаза глядят! Пока не пришёл ты, храбрый витязь, со святым мечом.

— Как же нам устроиться на ночлег? — с недоумением оглянулся Руджиеро.

— Если хочешь, поедем, — она улыбнулась, — в наш замок. Я отлично помню дорогу. Я только о ней и думала триста лет!

Руджиеро снова оседлал коня, посадил Розамунду впереди себя, вскочил сам, и они поехали в замок.

Ещё подсаживая принцессу на коня, Руджиеро подумал: «А она-таки тяжеленька для такой девушки!»

Теперь же, поддерживая Розамунду на седле, он думал: «Словно из железа слита. Не то, что наши женщины, — человеку дотронуться страшно! Вот это была бы жена рыцарю!»

Три дня ходил мрачный по замку Руджиеро, а на четвёртый ещё мрачнее пришёл к Розамунде и сказал:

— Мне чужого, видит господь, не нужно. Но и уходить из этого замка, где я родился, где умер мой отец, мне было бы тоже тяжело. Что сказала бы ты, принцесса, если бы тебя стали звать герцогиней Руджиеро?

Принцесса улыбнулась:

— Не успела я освободиться из дерева, а меня хотят заточить в каменную башню. Впрочем, на этот раз я сама готова молить бога, чтоб просидеть здесь триста лет.

И взглянула на Руджиеро так, что кровь прилила юноше к голове.

Он позвал своего капеллана и сказал:

— Приготовь, отец, на завтра капеллу. Да укрась её получше: ты будешь венчать меня с принцессой Розамундой.

И на следующий день, в присутствии всех вассалов, Руджиеро и Розамунда стали мужем и женой пред господом богом и добрыми людьми.

Ног под собой не чувствовал от радости Руджиеро, когда шёл из церкви.

Ног под собой не чувствовала от радости Розамунда, когда шла с Руджиеро из церкви.

Но Руджиеро показалось, что кто-то шепчет ему на ухо.

Руджиеро прислушался.

— А ведь жена-то твоя из дерева! — сказал голос и засмеялся.

«Экую невидаль сообщает мне сатана! Будто я сам не знаю!» — подумал Руджиеро.

— А ведь жена у тебя из дерева ! — шепнул ему голос в другое ухо и захохотал.

И от этого хохота холодком повеяло в сердце Руджиеро.

Когда они остались одни, Руджиеро взял свою жену за плечо:

— Теперь ты...

И остановился, словно онемел.

Плечо было деревянное.

Он схватил её руку.

Сквозь платье чувствовалось дерево.

Руджиеро схватился за голову.

— Будь ты проклята, чёртова колдунья! — завопил он. — Почему ты раньше не сказала мне, что ты деревянная?!

И он схватился за меч.

— Не убивай меня! — в ужасе, в слезах закричала Розамунда и упала на колени.

И стук дерева по каменным плитам заставил от ужаса и отвращения задрожать Руджиеро.

— Не убивай меня! Какая же я колдунья, если я принимала благословение святого отца! А почему я не сказала тебе раньше! Звёзды по ночам, когда я сидела у окна, спорили с моими слезами: их больше или моих слёз. И были побеждены. Почему я не сказала тебе? Разве моя вина, что я с первого взгляда так полюбила тебя? Не убивай меня! Ты сильный и мудрый! Разрушь чары злого духа.

Руджиеро приказал сложить во дворе замка костёр и собрать всех старух из своих владений.

— Слушайте вы, ведьмы! — сказал он. — Видите, что это?

— Костёр как будто! — дрожа, отвечали старухи.

— Вы все, я знаю, колдуньи. Все, сколько здесь есть. Так вот что. Моя жена заколдована. Это всё штуки дьявола. Вы ему служите, вы и расколдуйте мою жену. Слушайте: или через три дня моя жена будет как все женшины, или я вас сожгу во славу божию!

Три ночи подряд колдовали старухи. Варили снадобье, пели, плясали голые. Творили бесчинства.

С ужасом и отвращением сидела среди них Розамунда.

В ужасе дрожал весь замок, когда исступлённые старухи выли, призывая сатану.

А на четвёртый день, утром, на дворе замка ярко вспыхнул костер, и старухи с воем, в корчах, сгорели в пламени во славу господню. Розамунда оставалась как была — деревянной.

Руджиеро призвал к себе своего капеллана:

— Большую ошибку я сделал в отчаянии, что обратился к помощи дьявола. Хорошо, что поправил ошибку тем, что сжёг ведьм на костре. Вот что, отец. Созови со всей Сицилии всех отцов, всех братьев-монахов, известных праведной жизнью и тем, что они угодны господу. Изгоните дьявола из моей жены.

Капеллан разослал гонцов по всей Сицилии.

И в замок начали стекаться монахи, патеры из всех церквей, из всех монастырей.

Шестьдесят патеров отслужили торжественную мессу. В хоре пело восемьдесят монахов.

И они принялись заклинать Розамунду, изгоняя из неё беса.

Самые страшные заклятия говорили они вплоть до самого вечера.

Даже бесстрашный Руджиеро дрожал от ужаса, глядя на это.

Розамунда в ужасе, с криками, каталась по полу. И слышался стук дерева по каменным плитам.

Измученные патеры и монахи замолчали, переглянулись, — и самый старший из них, отшельник, седой, как лунь, столетний, сказал:

— Больше мы не знаем заклинаний. Больше заклинаний нет!

И они молча пошли из замка.

В горе, в отчаяньи вернулись Руджиеро и Розамунда в замок.

Она сидела и рыдала.

Он стоял у окна.

Была весна. Цвели апельсиновые деревья. Словно завороженный, стоял сад, облитый лунным светом. На ветку около самого окна прилетел соловей и рассыпался трелью. Сердце перевернулось у Руджиеро.

— Всё зовёт к любви. А мы? Ни на небе, ни в аду нет средства сделать нас счастливыми.

И Руджиеро глядел на благоухающую, цветущую землю.

— А на земле? — щёлкнул вдруг соловей.

«Мне послышалось, — подумал он и продолжал думать: — Ни огонь, ни вода, ничто не может вернуть Розамунде человеческую прелесть».

— А поцелуй? — щёлкнул соловей.

Закатился трелью, словно расхохотался, и упорхнул, прежде чем Руджиеро успел опомниться.

Руджиеро повернулся и подошёл к плачущей Розамунде, с дрожью взял её за твёрдые, деревянные плечи.

Она с глубоким страданием взглянула ему в глаза.

Он нагнулся и долгим, долгим поцелуем поцеловал её в уста.

И вдруг сквозь платье он почувствовал, что под его руками затрепетало мягкое, тёплое человеческое тело.

— Розамунда! — радостно вскрикнул он и безумно стал целовать губы, тёплые, влажные, открытые.

— Розамунда!

Она трепетала всем телом, гибким, мягким и нежным.

И они смеялись от радости, как дети.

— Давно бы ты поступил так! — говорила Розамунда, отвечая на поцелуи Руджиеро.

— Но почему же ты мне не сказала?

— Я не знала!

А соловей, где-то в пахучих ветвях кудрявого апельсинового дерева, закатывался трелью, словно умирал от хохота над людской недогадливостью.

А луна лила свой яркий свет, и цветы благоухали. И казалось, что это благоухает лунный свет.

Так была исцелена принцесса Розамунда, герцогиня Руджиеро.